Неточные совпадения
— Нет, вы
не так приняли дело: шипучего мы сами поставим, — сказал председатель, — это наша обязанность, наш долг. Вы у нас гость: нам должно угощать. Знаете ли что, господа! Покамест что, а мы вот как сделаем: отправимтесь-ка все, так как есть, к полицеймейстеру; он у нас чудотворец: ему
стоит только мигнуть, проходя мимо рыбного
ряда или погреба, так мы, знаете ли, так закусим! да при этой оказии и в вистишку.
— Я
не тебе поклонился, я всему страданию человеческому поклонился, — как-то дико произнес он и отошел к окну. — Слушай, — прибавил он, воротившись к ней через минуту, — я давеча сказал одному обидчику, что он
не стоит одного твоего мизинца… и что я моей сестре сделал сегодня честь, посадив ее
рядом с тобою.
— Луиза Ивановна, вы бы сели, — сказал он мельком разодетой багрово-красной даме, которая все
стояла, как будто
не смея сама сесть, хотя стул был
рядом.
Все своевольные и гульливые рыцари стройно
стояли в
рядах, почтительно опустив головы,
не смея поднять глаз, когда кошевой раздавал повеления; раздавал он их тихо,
не вскрикивая,
не торопясь, но с расстановкою, как старый, глубоко опытный в деле козак, приводивший
не в первый раз в исполненье разумно задуманные предприятия.
Козацкие
ряды стояли тихо перед стенами.
Не было на них ни на ком золота, только разве кое-где блестело оно на сабельных рукоятках и ружейных оправах.
Не любили козаки богато выряжаться на битвах; простые были на них кольчуги и свиты, и далеко чернели и червонели черные, червонноверхие бараньи их шапки.
Да и в самом Верхлёве
стоит, хотя большую часть года пустой, запертой дом, но туда частенько забирается шаловливый мальчик, и там видит он длинные залы и галереи, темные портреты на стенах,
не с грубой свежестью,
не с жесткими большими руками, — видит томные голубые глаза, волосы под пудрой, белые, изнеженные лица, полные груди, нежные с синими жилками руки в трепещущих манжетах, гордо положенные на эфес шпаги; видит
ряд благородно-бесполезно в неге протекших поколений, в парче, бархате и кружевах.
В течение рассказа Чертопханов сидел лицом к окну и курил трубку из длинного чубука; а Перфишка
стоял на пороге двери, заложив руки за спину и, почтительно взирая на затылок своего господина, слушал повесть о том, как после многих тщетных попыток и разъездов Пантелей Еремеич наконец попал в Ромны на ярмарку, уже один, без жида Лейбы, который, по слабости характера,
не вытерпел и бежал от него; как на пятый день, уже собираясь уехать, он в последний раз пошел по
рядам телег и вдруг увидал, между тремя другими лошадьми, привязанного к хребтуку, — увидал Малек-Аделя!
Итак, я лежал под кустиком в стороне и поглядывал на мальчиков. Небольшой котельчик висел над одним из огней; в нем варились «картошки». Павлуша наблюдал за ним и,
стоя на коленях, тыкал щепкой в закипавшую воду. Федя лежал, опершись на локоть и раскинув полы своего армяка. Ильюша сидел
рядом с Костей и все так же напряженно щурился. Костя понурил немного голову и глядел куда-то вдаль. Ваня
не шевелился под своей рогожей. Я притворился спящим. Понемногу мальчики опять разговорились.
Где-нибудь далеко, оканчивая собою тонкую ветку, неподвижно
стоит отдельный листок на голубом клочке прозрачного неба, и
рядом с ними качается другой, напоминая своим движением игру рыбьего плёса, как будто движение то самовольное и
не производится ветром.
— Какая же здесь окраина?
Рядом — институт благородных девиц, дальше — на горе — военные склады, там часовые
стоят. Да и я —
не одна, — дворник, горничная, кухарка. Во флигеле — серебряники, двое братьев, один — женатый, жена и служит горничной мне. А вот в женском смысле — одна, — неожиданно и очень просто добавила Марина.
В углу комнаты — за столом — сидят двое: известный профессор с фамилией, похожей на греческую, — лекции его Самгин слушал, но трудную фамилию вспомнить
не мог;
рядом с ним длинный, сухолицый человек с баками, похожий на англичанина, из тех, какими изображают англичан карикатуристы. Держась одной рукой за стол, а другой за пуговицу пиджака,
стоит небольшой растрепанный человечек и, покашливая, жидким голосом говорит...
Около эстрады
стоял, с бокалом в руке, депутат Думы Воляй-Марков, прозванный Медным Всадником за его сходство с царем Петром, —
стоял и, пронзая пальцем воздух над плечом своим, говорил что-то, но слышно было
не его слова, а слова человечка, небольшого,
рядом с Марковым.
Самгин, оглушенный,
стоял на дрожащих ногах, очень хотел уйти, но
не мог, точно спина пальто примерзла к стене и
не позволяла пошевелиться.
Не мог он и закрыть глаз, — все еще падала взметенная взрывом белая пыль, клочья шерсти; раненый полицейский, открыв лицо, тянул на себя медвежью полость; мелькали люди, почему-то все маленькие, — они выскакивали из ворот, из дверей домов и становились в полукруг; несколько человек
стояло рядом с Самгиным, и один из них тихо сказал...
Тогда Самгин, пятясь,
не сводя глаз с нее, с ее топающих ног, вышел за дверь, притворил ее, прижался к ней спиною и долго
стоял в темноте, закрыв глаза, но четко и ярко видя мощное тело женщины, напряженные, точно раненые, груди, широкие, розоватые бедра, а
рядом с нею — себя с растрепанной прической, с открытым ртом на сером потном лице.
Варвара сидела у борта, держась руками за перила, упираясь на руки подбородком, голова ее дрожала мелкой дрожью, непокрытые волосы шевелились. Клим
стоял рядом с нею, вполголоса вспоминая стихи о море, говорить громко было неловко, хотя все пассажиры давно уже пошли спать. Стихов он знал
не много, они скоро иссякли, пришлось говорить прозой.
Пока «Секрет» шел руслом реки, Грэй
стоял у штурвала,
не доверяя руля матросу — он боялся мели. Пантен сидел
рядом, в новой суконной паре, в новой блестящей фуражке, бритый и смиренно надутый. Он по-прежнему
не чувствовал никакой связи между алым убранством и прямой целью Грэя.
Лодки, с семействами,
стоят рядами на одном месте или разъезжают по рейду, занимаясь рыбной ловлей, торгуют,
не то так перевозят людей с судов на берег и обратно. Все они с навесом, вроде кают. Везде увидишь семейные сцены: обедают, занимаются рукодельем, или мать кормит грудью ребенка.
Взгляд далеко обнимает пространство и ничего
не встречает, кроме белоснежного песку, разноцветной и разнообразной травы да однообразных кустов, потом неизбежных гор, которые группами, беспорядочно
стоят, как люди, на огромной площади, то в кружок, то
рядом, то лицом или спинами друг к другу.
Я обогнул утес, и на широкой его площадке глазам представился
ряд низеньких строений, обнесенных валом и решетчатым забором, — это тюрьма. По валу и на дворе ходили часовые, с заряженными ружьями, и
не спускали глаз с арестантов, которые, с скованными ногами, сидели и
стояли, группами и поодиночке, около тюрьмы. Из тридцати-сорока преступников, которые тут были, только двое белых, остальные все черные. Белые стыдливо прятались за спины своих товарищей.
Правда, тут же
рядом, через перегородку,
стоял покойник, и я с вечера слышал чтение псалмов, но это обстоятельство
не помешало мне самому спать как мертвому.
Мальчишки
стояли на коленях по трое в
ряд; один читал молитвы, другие повторяли нараспев, да тут же кстати и шалили, — все тагалы; взрослых мужчин
не было ни одного.
— Говорили, Митрий Федорович. При Андрее говорили. Вот он тут сам, Андрей, еще
не уехал, призовите его. А там в зале, когда хор потчевали, так прямо закричали, что шестую тысячу здесь оставляете, — с прежними то есть, оно так понимать надо. Степан да Семен слышали, да Петр Фомич Калганов с вами тогда
рядом стоял, может, и они тоже запомнили…
Арестанты уже более трех часов
стояли в
рядах, и
не в тени, а на солнце, ожидая очереди.
Наталья Ивановна
стояла против вагона в своей модной шляпе и накидке
рядом с Аграфеной Петровной и, очевидно, искала предмета разговора и
не находила.
— Расстаться! Разлука
стоит у вас
рядом с любовью! — Она безотрадно вздохнула. — А я думаю, что это крайности, которые никогда
не должны встречаться… одна смерть должна разлучить… Прощайте, Марк! — вдруг сказала она, бледная, почти с гордостью. — Я решила… Вы никогда
не дадите мне того счастья, какого я хочу. Для счастья
не нужно уезжать, оно здесь… Дело кончено!..
Там, у царицы пира, свежий, блистающий молодостью лоб и глаза, каскадом падающая на затылок и шею темная коса, высокая грудь и роскошные плечи. Здесь — эти впадшие, едва мерцающие, как искры, глаза, сухие, бесцветные волосы, осунувшиеся кости рук… Обе картины подавляли его ужасающими крайностями, между которыми лежала такая бездна, а между тем они
стояли так близко друг к другу. В галерее их
не поставили бы
рядом: в жизни они сходились — и он смотрел одичалыми глазами на обе.
Солдаты в черных мундирах
стояли двумя
рядами друг против друга, держа ружья к ноге, и
не двигались.
Тут были столы «рублевые» и «золотые», а
рядом, в такой же комнате
стоял длинный, покрытый зеленым сукном стол для баккара и два круглых «сторублевых» стола для «железки», где меньше ста рублей ставка
не принималась.
После революции лавки Охотного
ряда были снесены начисто, и вместо них поднялось одиннадцатиэтажное здание гостиницы «Москва»; только и осталось от Охотного
ряда, что два древних дома на другой стороне площади. Сотни лет
стояли эти два дома, покрытые грязью и мерзостью, пока комиссия по «Старой Москве»
не обратила на них внимание, а Музейный отдел Главнауки
не приступил к их реставрации.
Нечего делать, надо было становиться биваком. Мы разложили костры на берегу реки и начали ставить палатки. В стороне
стояла старая развалившаяся фанза, а
рядом с ней были сложены груды дров, заготовленных корейцами на зиму. В деревне стрельба долго еще
не прекращалась. Те фанзы, что были в стороне, отстреливались всю ночь. От кого? Корейцы и сами
не знали этого. Стрелки и ругались и смеялись.
Тропа, по которой мы шли, привела нас к лудеве длиной в 24 км, с 74 действующими ямами. Большего хищничества, чем здесь, я никогда
не видел.
Рядом с фанзой
стоял на сваях сарай, целиком набитый оленьими жилами, связанными в пачки. Судя по весу одной такой пачки, тут было собрано жил, вероятно, около 700 кг. Китайцы рассказывали, что оленьи сухожилья раза два в год отправляют во Владивосток, а оттуда в Чифу. На стенках фанзочки сушилось около сотни шкурок сивучей. Все они принадлежали молодняку.
Кто умен, тот будет видеть, а кто глуп, тот
рядом будет
стоять и
не будет видеть платья нашей работы».
— И тщеславие… Я
не скрываю. Но знаете, кто сознает за собой известные недостатки, тот
стоит на полдороге к исправлению. Если бы была такая рука, которая… Ах да, я очень тщеславна! Я преклоняюсь пред силой, я боготворю ее. Сила всегда оригинальна, она дает себя чувствовать во всем. Я желала бы быть рабой именно такой силы, которая выходит из
ряду вон, которая
не нуждается вот в этой мишуре, — Зося обвела глазами свой костюм и обстановку комнаты, — ведь такая сила наполнит целую жизнь… она даст счастье.
Все наконец расселись в
ряд на стульях напротив князя, все, отрекомендовавшись, тотчас же нахмурились и для бодрости переложили из одной руки в другую свои фуражки, все приготовились говорить, и все, однако ж, молчали, чего-то выжидая с вызывающим видом, в котором так и читалось: «Нет, брат, врешь,
не надуешь!» Чувствовалось, что
стоит только кому-нибудь для началу произнести одно только первое слово, и тотчас же все они заговорят вместе, перегоняя и перебивая друг друга.
У Штоффа была уже своя выездная лошадь, на которой они и отправились в думу. Галактион опять начал испытывать смущение. С чего он-то едет в думу? Там все свои соберутся, а он для всех чужой. Оставалось положиться на опытность Штоффа. Новая дума помещалась
рядом с полицией. Это было новое двухэтажное здание, еще
не оштукатуренное. У подъезда
стояло несколько хозяйских экипажей.
«Всех, кто видел это, оковал страх, — впервые при них так убивали женщину. И долго все молчали, глядя на нее, лежавшую с открытыми глазами и окровавленным ртом, и на него, который
стоял один против всех,
рядом с ней, и был горд, —
не опустил своей головы, как бы вызывая на нее кару. Потом, когда одумались, то схватили его, связали и так оставили, находя, что убить сейчас же — слишком просто и
не удовлетворит их».
Его все-таки
не было видно. Думая, что сошел он вниз за кипятком для чая, Никита Федорыч стал у перегородки.
Рядом стояло человек десять молодых парней, внимательно слушали он россказни пожилого бывалого человека. Одет он был в полушубок и рассказывал про волжские были и отжитые времена.
У ломовых, что с длинным
рядом роспусков
стояли вдоль берега, спросили инокини; те только головой потряхивают —
не знаем, дескать, такого.
Целый
ряд баржéй
стоял на Гребновской с рыбой Марка Данилыча; запоздал маленько в пути караван его, оттого и
стоял он позадь других, чуть
не у самого стрежня Оки. Хозяева обыкновенно каждый день наезжают на Гребновскую пристань… У прорезей, что
стоят возле ярманочного моста, гребцы на косной со смолокуровского каравана ждали Марка Данилыча. В первый еще раз плыл он на свой караван.
Все
стояли рядами недвижно, все были погружены в богомыслие и молитву, никто слова
не молвит, никто на сторону
не взглянет: оборони Бог — увидит матушка Манефа, а она зоркая, даром что черный креп покрывает половину лица ее.
С непокрытыми головами, опершись на посох, там уж
стоят старики. Умильно склонив головы на правые руки,
рядом с ними старушки. Глаз
не сводят седые с восточного края небес, набожно ждут того часа, как солнышко в небе станет играть…
Не доходя конного двора, Дементий остановился.
Постоял,
постоял и, повернув в сторону, спешными шагами пошел к крайней кельенке сиротского
ряда… А жила в той кельенке молодая бабенка, тетка Семениха… А была та Семениха ни девка, ни вдова, ни мужняя жена — мирской человек, — солдатка.
Ее городят в лесных местах, чтобы пасущийся скот
не забрел на хлеб.], ни просеки, ни даже деревянного двухсаженного креста, каких много наставлено по заволжским лесам, по обычаю благочестивой старины [За Волгой, на дорогах, в полях и лесах, особенно на перекрестках,
стоят высокие, сажени в полторы или две, осьмиконечные кресты, иногда по нескольку
рядом.
На Каменном Вражке в ските Комарове,
рядом с Манефиной обителью, Бояркиных обитель
стояла. Была мала и скудна, но,
не выходя из повелений Манефы, держалась
не хуже других. Иногородние благодетели деньги и запасы Манефе присылали, и при каждой раздаче на долю послушной игуменьи Бояркиных, матери Таисéи, больше других доставалось. Такие же милости видали от Манефы еще три-четыре во всем покорные ей обители.
Вы так же быстро миритесь с однообразием улиц, где
ряды закоптелых кирпичных домов
стоят без малейшего намека на архитектурную красивость, где торговый и промышленный склад накладывает на все свою лапу и
не дает вам ничего красивого и привлекательного.
Уровень игры
стоял, если
не по ансамблю и постановке, то по отдельным талантам, — очень высоко. Никогда еще в одну эпоху
не значились
рядом такие имена, как Сосницкий, Самойлов, Павел Васильев, Ф.Снеткова, Линская.
В тот же день вернулся я с уложенным чемоданом в город Л. и поплыл в Кёльн. Помню, пароход уже отчаливал, и я мысленно прощался с этими улицами, со всеми этими местами, которые я уже никогда
не должен был позабыть, — я увидел Ганхен. Она сидела возле берега на скамье. Лицо ее было бледно, но
не грустно; молодой красивый парень
стоял с ней
рядом и, смеясь, рассказывал ей что-то; а на другой стороне Рейна маленькая моя мадонна все так же печально выглядывала из темной зелени старого ясеня.
Не существует хоть сколько-нибудь законченной науки об излечении болезней; перед медициною
стоит живой человеческий организм с бесконечно сложною и запутанною жизнью; многое в этой жизни уже понято, но каждое новое открытие в то же время раскрывает все большую чудесную ее сложность; темным и малопонятным путем развиваются в организме многие болезни, неясны и неуловимы борющиеся с ними силы организма, нет средств поддержать эти силы; есть другие болезни, сами по себе более или менее понятные; но сплошь да
рядом они протекают так скрыто, что все средства науки бессильны для их определения.
Когда мы вернулись в пансион, оба провинившиеся были уже тут и с тревогой спрашивали, где Гюгенет и в каком мы его оставили настроении. Француз вернулся к вечернему чаю; глаза у него были веселые, но лицо серьезно. Вечером мы по обыкновению сидели в
ряд за длинными столами и, закрыв уши, громко заучивали уроки. Шум при этом
стоял невообразимый, а мосье Гюгенет, строгий и деловитый, ходил между столами и наблюдал, чтобы
не было шалостей.
Я ответил, что я племянник капитана, и мы разговорились. Он
стоял за тыном, высокий, худой, весь из одних костей и сухожилий. На нем была черная «чамарка», вытертая и в пятнах. Застегивалась она
рядом мелких пуговиц, но половины их
не было, и из-под чамарки виднелось голое тело: у бедняги была одна рубаха, и, когда какая-нибудь добрая душа брала ее в стирку, старик обходился без белья.